30 March

Моя рука замерла над старым деревянным крестом. Я почти схватился за него, чтобы взобраться на снежную гору и пройти к нужной могиле. За несколько десятков мгновений до этого мы с папой выходили из дома, и я подумал: «Ну как же тупо. Опять опаздываем. На кладбище. У нас всё как всегда». Папа был того же мнения, но сказал, что ничего не поделаешь. Торопиться уже некуда, и потому можно было завязывать шнурки на полторы минуты дольше. Сесть в машину, где не очень-то удобно сидеть вшестером, и просто плыть по течению. По течению безнадёжных разговоров, что словно круговая ненавязчивая карусель, на которой ты обязательно блеванешь. Даже если будешь держаться до последнего, в конце всё равно облюёшь всё вокруг.
Я смотрел в окно, издав всего один вздох за поездку. Промелькнули серии домов, покинувших Землю и оставшихся в земле лиц, мы приехали. Как же это тупо — ориентироваться по помойке. Но ничего тут не поделаешь. Что ещё нелепее, хуже, тупее, так это то, что мы будто не были семьёй. Когда я смотрел на сестру, что-то уходило из меня. Почти всегда в её присутствии я чувствовал себя обессиленным, и хотел только одного — чтобы она тоже ничего не хотела.
Я смотрел на своих племянников и думал: «Если у меня и будут дети, то уж точно не такие». Но когда один из них со всей трогательностью ребёнка тянулся ко мне, чтобы прикоснуться ладошками или прижаться щекой, я радовался так сильно, что радость моя одновременно плавилась и сверкала.
Моя рука замерла над старым деревянным крестом, и уже в следующее мгновение мы стояли и смотрели на могилу мамы. «О чём вы думаете?» — всегда хотел я у них спросить. «Я вот просто смотрю, и не могу даже представить маму». Я смотрел на россыпь цифр и вспоминал последний день, когда её видел. И то — призрачно, отдалённо. Так вот мне интересно, о чём они думали? Вспоминали? Что они видели и смотрели ли они вообще? Какая в их памяти мама и что она там делает? И сколько минут нужно разглядывать могилу, чтобы не стыдно было уйти? Я терпеть не мог все те бессмысленные слова утраты, но не имел права их запретить. Люди умирают, представьте себе.
— Не успеешь оглянуться, как сам окажешься в таком возрасте. Вся жизни уходит на борьбу. Вот они где — стремления.
И мы посмотрели на могилу.
Вот они где — стремления. Неоправданные, окончившиеся смертью.
Мне показалось, словно вокруг нас образовался тёмный вакуум — безнадёжная серая сфера, куда ничто уже не приходит, а только убывает. Ещё никогда я не ощущал столь отчётливо, как безнадёжна жизнь. Лишь на примере могилы своей мамы, на которую легли слова мужа сестры. Разговоры о политике-жизни-стране, которые я слушал всю дорогу, разом наполнили все мои клетки, и я понял, как все вокруг устали. И что все они рады бы говорить о другом, но работа, и деньги, и время так стремительно уничтожают, что некогда даже обернуться на лучшие стремления своей души. Более того, я ощутил, что ничего никогда не изменится, и все замрут, умрут, станут кладом на кладбище, который никто не ищет. Как это больно, как страшно. Не заплачет над этим только мёртвый. Я заплакал. Как хорошо, что у меня насморк, и не разберёшь, соплями я захлёбываюсь или переживаниями.
Ясность безнадёжности жизни делала меня злым, а других ещё сильнее клонила к земле от тяжести тех жизней, что они не проживали. Мы шли обратно — медленно, отделившись друг от друга — папа как всегда в незастёгнутой куртке, с шоколадной сигаретой в руке, а сестра — самая последняя — навсегда не успевшая попрощаться. Я в который раз удивился высоте деревьев, уходящих в небо. Словно жизнь им давала царствующая вокруг смерть.

Когда мы подъехали к дому, мне нестерпимо захотелось уйти. Быстро, без оглядки. Меня пожирало отчаяние, как обскур оно рвалось изнутри, превращая меня в монстра. И я шёл, почти бежал под советы папы о том, какая аптека ближе. Глаза слезились, пальто, за неимением двух пуговиц из трёх распахивалось, в кармане был только листок с рецептом и карточка, на которой осталось ровно на лекарство. Каждый мой шаг отдавался болью в зубе, а боль отдавалась мыслью: "У меня нет денег, чтобы решить эту проблему. У меня нет чего-то, чтобы найти другую работу. У меня нет, меня нет — нет, я к сожалению, есть, но было бы здорово умереть виртуально. Или хотя бы остановиться наконец, заорать, зарыдать, завыть. Я пытался держать себя в руках. И я держал. Во всех смыслах.

Брат пришёл к ужину самым последним. Ни с кем не здороваясь, он обвёл присутствующих взглядом и сел посередине. Позже мы встретились в гостиной. Я лежал и смотрел в его глаза, подсвечивающиеся экраном телефона. Которые не смотрели на меня. Его взгляд был пустым и замерзшим, словно однажды его очень сильно что-то испугало — испугало навсегда, и он не вернулся обратно. Таким был мой брат — весёлым, всевдо-участливым — нездешним. Обитателем мной земли. Я отражался от его глаз — там, где нас должно было быть двое, был лишь я один. Но что можно было с этим поделать?
В комнате, куда я пришёл позже, играли дети. Взгляд резко упал на открытку, уже испорченную под ножкой стула. И как это бывает — вдруг всё это всколыхнулось во мне: разговоры-карусели, безнадёжность, зубная и головная боль, отсутствие жизненных сил и денег — и взорвалось рыданием из-за испорченной открытки. Я рыдал, ревел, ревел, рыдал и не мог остановиться. Музыка, играющая на телефоне, словно возрастала, вбирая в себя происходящее; расстроенный голос девочки вился вокруг меня, принимая форму слов. «Пожалуйста, прости… пожалуйста, прости...». Но что тут поделаешь?

0